Для могилы место всегда найдется.

Неожиданно в комнату вошел Ишвар Севак. Он порывисто обнял Софию и принялся успокаивать ее. Глаза его были полны слез.

София почувствовала сострадание к старику. Кто решится разрушить волшебный мир ребенка, сказав, что игрушечная лошадка в его руках — всего лишь кусок дерева?

— Садись, дедушка,— мягко сказала София,— вам ведь трудно стоять.

— Пока ты не скажешь: Я верю в Иисуса Христа, я буду стоять у твоих дверей как нищий,— упорствовал старик.

— Но, дедушка, я ведь никогда не говорила, что не верю в Христа. Я считала и буду считать его величайшим идеалом, воплощением милосердия и любви.

Ишвар Севак поцеловал Софию.

— Тогда я спокоен,— сказал он.— Иисус примет тебя в свои объятия. Я сяду, а ты почитай мне слово божье, чтобы на душу мою снизошло просветление.

Не в силах отказаться, София открыла Книгу Бытия и принялась читать. Ишвар Севак от удовольствия даже глаза закрыл. Заглянувшая в комнату миссис Севак удовлетворенно улыбнулась.

Однако рана в душе Софии не заживала. Ее религиозные сомнения росли с каждым днем, и жизнь в родном доме стала для нее в конце концов невыносимой. Брат махнул на нее рукой, мистер Джон Севак был слишком занят, чтобы обращать внимание на переживания дочери, а миссис Севак по-прежнему тиранила ее. Но больше всего Софию угнетала необходимость ежедневно читать Библию деду. Она под любым предлогом старалась уклониться от этой обязанности. В конце концов ей так все опостылело, что она готова была убежать из дому и пуститься на поиски правды. Однако на это у нее не хватало духу. Раньше София могла рассказать о своих сомнениях брату, но постепенно, видя полное к себе безразличие, она, в свою очередь, теряла любовь и уважение к нему. София все больше убеждалась, что Прабху — человек без всяких идеалов, что главное для него в жизни — наслаждения. Даже его стихи, которые она прежде так любила, казались ей теперь неискренними, и, когда брат хотел почитать их, София отказывалась, ссылаясь на головную боль. Какое право он имеет писать о святых и добрых чувствах, если не верит в них? — думала она. Однажды, в воскресенье, когда вся семья собралась в церковь, София сказалась больной и осталась дома. Такое она позволила себе впервые.

— Софи,— сказал ей Прабху, догадавшись, в чем дело,— неужели тебе трудно посидеть там вместе со всеми хоть полчаса?

Сам он охотно ходил в церковь, считая, что именно там с наибольшей полнотой проявляются человеческое ханжество, лицемерие и ложь. Кроме того, во время службы было над чем посмеяться.