У миссис Севак на глазах показались слезы.

— Если для всех вас я ядовитая змея,— глухо проговорила она,— то незачем здесь оставаться, лучше я уйду опозоренная! Наслаждайтесь покоем со своей Софи, а бог меня не оставит.

— Прабху! — вышел из себя Джон Севак.— Как ты смеешь оскорблять мать, да еще при мне!

— Пусть господь накажет меня, если я когда-нибудь решусь оскорбить мать! Но ради показной религиозности я не хочу поступаться своей совестью. Не говорил я об этом, чтобы вас не огорчать. Иногда, смотрю я, в нашем доме совсем забывают о самой сущности религии, а заботятся лишь об ее внешней стороне.

— Что ты имеешь в виду? — сурово сдвинув брови, спросил Джон Севак.

— Да многое.

— Нет, нет, ты приведи хоть один пример.

— Пожалуйста. Вы собираетесь оттяпать землю у этого беспомощного слепца. Сначала вы вели с ним переговоры, но стоило ему вам отказать, как вы сразу забыли о религии и пустились на всякие хитрости, даже на угрозы. По-моему, это не только несправедливо, но и безнравственно!

— Ты сейчас не владеешь собой, и я не хочу с тобой спорить. Успокойся, тогда поговорим.

Прабху Севак резко повернулся и ушел к себе.

До сих пор вся его сатьяграха ограничивалась одними словами. Сейчас пришло время перейти от слов к делу, но он никогда не был человеком действия. В замешательстве он то натягивал один пиджак, то снимал его и надевал другой. Он еще продолжал тревожно метаться по комнате, когда к нему неожиданно вошел Джон Севак.

— Прабху,— сказал он серьезно,— сегодня ты не столько рассердил меня, сколько обеспокоил. Я всегда был уверен, что ты способен трезво мыслить. Видимо, я ошибался. Так же, как твоя мать и как Софи, ты не понимаешь истинного назначения религии в жизни. Я и тысячи мне подобных исправно посещаем церковь, распеваем псалмы, читаем молитвы, но неужели ты думаешь, что мы забываем обо всем остальном? Пора тебе наконец понять, наивный ты человек, что религия лишь ширма, за которой скрывается трезвый расчет. Ты, вероятно, искренне веришь в Иисуса, считаешь его сыном божьим или по меньшей мере святым, но я лично в него не верю. Для меня он все равно что простой факир-нищий, который просит подаяния, проповедует всепрощение и распевает песни о райском блаженстве. Факир тоже не думает о собственной выгоде, вечно нищ и голоден и целиком погружен в религию. И вот, ни во что фактически не веря, я каждое воскресенье бросаю дела и иду в церковь. Если я не пойду, это возмутит людей моего круга, а следовательно, пагубно отразится на моих делах. Да и в семье это вызовет тревогу. Это насилие над собой я совершаю ради твоей матери. Поэтому прошу тебя: не упрямься понапрасну, не огорчай мать, помни, она заслуживает сострадания. Может, ты хочешь возразить мне?

— Нет.

— Обещаешь держать себя в руках? Прабху Севак улыбнулся:

— Обещаю.

Богобоязненность имеет ряд достоинств, но в то же время и один недостаток: она слишком проста, бесхитростна.