Но, может быть, так угодно было всевышнему?

Ладно, р. нечего горевать! В конце концов, мое дело — просить, давать или не давать — их дело. Каждый вправе распоряжаться своими деньгами, как пожелает. А рассказывать людям о моем разговоре с этим господином, пожалуй, не стоит. Нечего попусту их тревожить. Тем более что я отказал ему!

Раздумывая обо всем этом, Сурдас наконец добрался до своей хижины. Во дворе у него росло дерево ним. Вместо двери висела бамбуковая занавеска. Отодвинув ее, Сурдас вошел внутрь и вытащил из-за пояса маленький узелок: звякнули монеты, собранные за день. Потом, пошарив за балкой под крышей, он достал узелок побольше, где хранились все его сбережения, и осторожно, чтобы никто не услышал, пересыпал туда монеты. Положив узелок на прежнее место, Сурдас пошел к соседям попросить огоньку. Под деревьями он набрал сухих веток, и вскоре в хижине запылал очаг, освещая неровным светом это жалкое подобие жилища. Нищета тут царила неописуемая! Всю утварь составляли глиняный кувшин, о возрасте которого можно было судить по плесени и паутине, густо покрывшим его, котелок, старая сковородка, напоминавшая решето — столько в ней было дыр, небольшая деревянная миска да горшок. До чего же скромными должны быть потребности обитателя подобного жилища!

Сурдас, как всегда, положил в котелок зерно, которое выпросил за день, и добавил соли. Там было всего понемножку: ячменя, пшеницы, гороха, проса и риса.

Вряд ли кто-нибудь решился бы отведать подобной мешанины. Но Сурдас не знал лучшей еды.

Поставив котелок на очаг, слезой вышел из дэму, задернул бамбуковую занавеску и направился к лавочнику — купить муки и патоки.

Вернувшись, он замесил в деревянной миске тесто, и через полчаса в хижине вкусно запахло кхичри. При слабом свете очага худой как скелет, одетый в лохмотья Сурдас казался жалкой карикатурой на человека.

Варево в котелке несколько раз выкипало, заливая огонь. Дым ел Сурдасу глаза. Когда наконец каша сварилась, Сурдас снял котелок с очага, поставил на его место сковородку и принялся жарить лепешки. Движения его были удивительно точны, ни одна лепешка не пережарилась и не подгорела.

Когда все было готово, Сурдас подошел к двери и громко позвал:

— Миттху! Эй, Миттху, иди домой, сынок!