Неужели это о боковых пеших тропках?

И что бы он ни делал, о чем бы ни думал, запавшие в сердце слова сами слетали с его губ. Уже жили где-то в глубине сердца любимые образы русских писателей. Все они казались ему живыми — горячо зовущий к свету Некрасов и с грустью наблюдавший жизнь Чехов... И все они звали Никиту туда, в широкий мир, возбуждая мучительный интерес к далеким краям, к большим, многолюдным городам. И не было среди этих писателей ни одного, который хвалил бы богатых и пренебрегал бы простыми бедняками. С первым снегом разнесся слух, что в Нагыле детей бедняков обучают и кормят бесплатно. Никита стал сам не свой, надоедал родителям просьбами отправить его туда. Неожиданно приехал в наслег по какому-то срочному делу Иван Кириллов, который снова стал учителем и жил теперь в Нагыле. А на другой день стало известно, что он хочет видеть Никиту. Тут Никита, который только об этом и мечтал дни и ночи, вдруг так сильно застыдился своих лохмотьев, что наотрез отказался идти к учителю. Он не спал и не ел, бродил за отцом, точно лунатик, и тянул:
— Иди-и проси-и!

Однажды вечером Егордан в сердцах накричал на сына и долго сидел молча, опустив голову. Потом он встал и начал одеваться.
- Ты куда, Егордан-друг? — робко спросила Федосья. - Видишь, друг Федосья, решил он житья нам не дать, —сердито покосился Егордан на сына.— Придется идти просить, хотя и знаю, что бедняков там и без тебя достаточно...

Вернулся Егордан, когда все уже улеглись и только Никита бодрствовал, дожидаясь отца. — Учитель Иван утром уезжает,— еще в дверях сказал Егордан,— и согласился взять тебя, хотя все места заняты и там давно учатся.

• Отчаявшись, он, бедный, вернулся к себе в лагерь.
• Я недостоин ее.
• Прежде его и уваж6али и даже побаивались.
• Разве это одно и то же?

Радость оглушила Никиту. Торопливо встала мать, начали подниматься и другие. Дома нашлась всего одна мерка масла, а ведь нужна еда и на дорогу и до зачисления на казенные харчи. А хлеба не было. Это с осени-то...
— Друг Федосья, а на дне туеска ничего нет? —спросил отец.
— Вспомнил! А кашу я позавчера из чего варила? — сердито ответила мать.
— Так, так...
— Вот тебе и так, так!
— Ну ладно, ведь об этом можно и потише... Пойти, что ли, по соседям? Уже легли, наверное,— вслух размышлял Егордан.
— Да, надо попробовать. Только у старухи Мавры не проси, она ведь на нас сердита.
— Ну, я пошел...

Он рассудил правильно: Я еще никогда не видел, чтобы он плакал. Перед самым уходом Инду в комнату вошел раджа.

И Егордан заходил в юрты, будил спящих соседей и просил хоть горсточку. Собрав две меры непросушенного, холодного зерна, он вернулся домой только перед рассветом и тут же принялся молоть.