Помолчал бы уж лучше, льстец!

Прикидывается святым, а сам из одного сера молока делает два с половиной.

— Да я скорее умру, чем позволю себе влить в молоко хоть каплю воды,— ведь это все равно что корову убить. Ты лучше на себя погляди: продаешь сласти, приготовленные на растительном масле, а говоришь, что они сделаны на топленом. Не моргнув глазом обманываешь. И кого! Детишек!

— Ну ладно,— усмехнулся Джагдхар.— Ты победил. Ты самый честный, и молоко твое настоящее. А я плохой, и сласти мои никуда не годятся. Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом.

— Вот то-то же! Ты еще меня не знаешь. Добрым словом со мной можно сделать все, что хочешь. Но лжи я не терплю!

— Слушай, Баджранги,— вмешался Бхайро,— довольно тебе хвастать впустую. Я ведь тоже пил твое молоко и знаю его вкус. Мое тари и то лучше.

— На словах-то все честные, но согласись, теперь молоко разбавляют. Помню, какой толстый слой сливок можно было собрать с молока в прежние времена, не то что теперь,— вставил Тхакурдин.

— Дело в том, что хозяйки сильно разбавляют молоко,— сказал Бхайро.— Иначе они прогорят, прибыли никакой не получат.

— Так-то оно так,— ответил Баджранги,— только прогореть может тот, кто живет чужим трудом, а сам ничего не делает. А кто зарабатывает собственным горбом, не боится этого. Счастье твое, что ты в городе, а жил бы ты в деревне, болтался бы без дела. На мой взгляд, честен лишь тот, кто хоть и выбивается из сил, но живет за счет земли, а заниматься торговлей и прочими махинациями — грех.

Сказав это, Баджранги почувствовал неловкость. Он хотел задеть только Бхайро, но невольно задел всех.

— Вот как ты рассуждаешь, брат,— сказал Наякрам.— По-твоему выходит, я тоже грешник, потому что целый день ничего не делаю и ем то, что недоступно даже богачам.

— Второй грешник — это я! — подхватил Тхакурдин.— И только потому, что продаю вещи, без которых вполне можно обойтись. Исчезни, например, с лица земли продавцы бетеля, потеря была бы невелика!

— А я третий грешник! — вставил Джагдхар.— Торгую сластями и фруктами.